Дизайном его комнаты должно быть занимался гений минимализма – из всех предметов мебели там присутствовал только надувной матрас. Сдутый. - Леонид был бы доволен, - оглядев стистнутое выкрашенными в кремовый цвет стенами пространство, прокомментировал Колычев. - Тот, что обязательно умрет? – блеснул эрудицией провожатый. - Тот, что царь Спарты, - со злостью ответил Колычев. – И как на этом спать? – он поддел ногой обвисшую плоть матраса. - Как-как, надуваете и спите. - А насос где взять? – уточнил Колычев, зачем-то ковырнув ногтем краску. Та сидела крепко – не откулупнулась. - Какой насос? – не понял провожатый. И повторил: – Надуваете и спите. - Чем надуваете? – Колычев чувствовал, что начинает звереть и загоняя ярость внутрь покрепче вцепился в дверной косяк, словно тот мог удержать его. - Что вы из себя идиота корчите? Ртом, конечно. Колычев хотел было сказать что-то энергичное, но вместо этого задал вопрос: - Вставать во сколько? - Не проспите... – усмехнулся провожатый. – Не дадим. Сами все увидите. А пока – располагайтесь. Не сумеете надуть матрас – будете спать на голом полу. И так у нас во всем. С этими словами он скользнул назад, хлопнула дверь и Колычев остался один (не считая матраса). Нельзя сказать, чтобы он сильно удивился, услышав как тихо скользнул в пазы брусок засова. - Замуровали, демоны, - пробормотал он и подошел к окну. Высокий подоконник располагался где-то на уровне колычевской груди и был так узок, что от мысли посидеть на нем пришлось отказаться сразу и навсегда. Окно было чистое, новое, пластиковое, с дорогой дубовой рамой. - Скажите мне, и почему это я не удивлен – окно было глухое, без всякого намека на ручку. Нет, намек все же был – от ручки осталось квадратное отверстие. «Квадратиш, практиш...гут» - подумал Колычев. За окном были деревья и чуть-чуть воды – уже не лужа, но еще и не пруд. Глубокая канава. Да, точно – глубокая канава. И отражающийся в рябящей на ветру воде кусочек неба. «Чехов какой-то, - решил Колычев – что-то там про луну и лужу». Примечательным было так же и то, что ручка с внутренней, колычевской, стороны двери так же отсутствовала. Пожар, землятресение,высадка инопланетян– и я покойник. Впрочем, когда речь шла о ближнем Подмосковье, высадка инопланетян представлялась Колычеву куда более вероятной, чем землятресение. В конце концов после предыдущей еще и десяти лет не прошло, - улыбнулся Колычев, но тут же нахмурился по новой – по степени беспомощности и зависимости от чужой воли хуже могло быть разве что бутылке пива в холодильнике алкоголика (в рассветный час). А меж тем для Колычева не было ничего хуже зависимости от кого-то другого, он понял это еще в школе, маясь на стуле в директорской в ожидании того переведет его педсовет в девятый класс или нет. По части же беспомощности Колычев обманывался – еше за неделю до судьбоносного для его сына заседания, Колычев-старший подстраховался, одарив директора и завуча привезенными с астраханской рыбалки десятикилограммовыми осетрами. Просто Колычев никто не сказал, что результат предрешен и вынесение его вопроса на педсовет – пустая формальность. - И когда у вас тут кормят? – поинтересовался Колычев у пустоты. Пустота промолчала. Не дождавшийся ответа Колычев вспомнил, что лучшая замена еде – сон и усевшись на пол (сидеть на корточках Колычев не любил – отец как-то сказал ему, что это тюремная привычка) принялся надувать матрас. К счастью ввиду отсутствия ниппеля надувался тот легко и ожидавший от хозяев сего убого постоялого двора еще какой-нибудь подлости - вроде дырки в матрасе - Колычев был приятно разочарован. Покончив с матрасом он еще какое-то время смотрел в окно, наблюдая за тем, как большая хмурая, набрякшая ливнем, туча то проходит мимо, то возвращается, едва не касаясь отвисшим брюхом верхушек деревьев. Наконец, когда первые капли застучали по белесой оцинковке карниза, Колычев лег спать – не раздеваясь. Теперь он был уверен, что несмотря на ранний час проспит до утра – в дождь Колычев всегда спал беспробудным сном. Проснулся он затемно – низко над деревьями висела луна, ветви шевелил неслышный ветерок, наполняя комнату была призрачным движением. Часы показывали половину пятого утра. Колычев сладко потянулся – спал он, по своему обыкновению, в позе эмбриона, подтянув к подбородку острые колени. Закинув руки за голову прикинул, что есть время и поспать, хотя в сон не тянуло ни капельки, и сделать зарядку. Больше подумать он ничего не успел – скрипнул засов, дверь отворилась: - Подъем! Колычев вскочил, пребольно чиркнув затылком по стене – и зря. Дверь закрылась и он снова остался один. «Идиотизм какой-то» - подумал Колычев, опускаясь на кровать. Прошло три часа. Снова скрипнул засов – Колычев рванул дверь на себя и вывалился в пустой коридор. Некоторое время он с недоумением оглядывался кругом, пытаясь сообразить «куда же все подевались». Затем со злостью стукнул себя по лбу – ясное дело, тот кто открыл дверь скрылся в одной из соседних... комнат. «Тоже мне, конспираторы» - усмехнулся Колычев и решив не тратить время на отгадывание того, под какой скорлупкой скрыт шарик, вышел вон. Так начался первый из тридцати дней, где один отличался от другого примерно так же, как отличаются однояйцевые близнецы. Уже в конце первой недели слегка удивленный однообразием Колычев окрестил этот период своей жизни «дни сурка» (стоит признать, что это название подходит и для описания более длительных промежутков времени). Он ел, гулял в небольшом парке, спал и снова ел, гулял в парке... И совсем никого не встречал. Вообще никого. Пустая столовая, расчитанная на добрую роту солдат встречала его одиноким накрытым столом. Дверь оказывалась открытой всегда ровно в два – ни минутой раньше. Как-то Колычев вздумал сидеть до упора и ...ничего не случилось. Он заночевал в столовой. А проснулся уже у себя. Кормили не то чтобы вкусно, но уж точно - много. Мучного было мало, все больше – мясо, жирные бульоны с яйцами и гренками – через день. И свежевыжатый сок. Каждый день – другой. На второй день, когда Колычев уже начал маяться неприятным зудом под набравшей силу щетиной, ему подложили бритву с пеной, а в комнате появилось маленькое круглое зеркало. Странно, что сразу не предусмотрели, - подумал Колычев, но решил не заморачиваться. Он бы наверное умер со скуки, и единственное, что не позволило ему это сделать – ежедневная пачка свежих газет, преимущественно деловых. Колычев отродясь газет не читал, но тут – что делать – от корки до корки. На тридцатый день...а на тридцатый день свежих газет не было – потому что проснулся он не на своем матрасике, а... в кресле стоматолога. - Хорошо, что не гинеколога – сострил, оглядевшись вокруг, Колычев. - Рот закройте, - крутанулся на стуле моложавый доктор, швыряя на стол темный квадрат снимка. – Убить вас мало. - За что? – удивился Колычев. - Я сказал молчать! – рявкнул врач. – Какого черта вы закрыли рот? - Вы же сами сказали, вот я и закрыл. - А если я скажу вам проглотить язык, вы его на самом деле проглотите? От зубного, не вылезавшего из его рта битых шесть часов, Колычев попал в руки массажиста, точнее массажистки, тяжеловесной бабищи килограмм под девяносто с рябым лицом и огромной грудью. - Только попробуй распустить руки – сразу предупредила она. – Не посмотрю что ты по линии самого Федор Михалыча идешь. По стене размажу – отскребать замаются. «Не очень-то и хотелось», - разглядывая центнер женстенности, подумал Колычев. Но пожалев работников скребка и совка вслух ничего не сказал. Тетка мяла его и так и этак, от пяток – через ягодицы – до плеч. А затем спихнула в бассейн, просто перевернув кровать. - Все, умаялась я с тобой. Молодец, что рук не распускал. Я этого страшно не люблю – сказала она на прощание. И уже стоя в дверях добавила: - А висюнчик у тебя ничего, мой размерчик. Услышав такое, Колычев с тоски ушел под воду с головой и сидел там с минуту – насколько хватило дыхания, время от времени выпуская пузыри. Когда он вынырнул, отфыркиваясь, на подококннике обнаружился давешний знакомец: - Федор Михайлович – это я. - Достоевский? – выпустив изо рта струйку воды, уточнил Колычев. - Пустоцветов – отозвался любитель хороших галстуков. – Давайте, вылезайте. Разговор есть. Колычев вылез, обернулся брошенным Пустоцветовым полотенцем и присев на уголок массажной кровати, принялся вытирать голову полотенцем поменьше. Пустоцветом терпеливо ждал когда он закончит. - Вам, верно, интересно, - начал он, передавая Колычеву массажную расческу – почему «служ. в СА и/или РА.»? - И «...прошедшим А. и Ч. – просьба не беспокоить» - тоже. - Все достаточно просто. Служившего в советской армии уже ничем не удивишь. Это важно. Почему – поймете потом. С другой стороны, прошедшие А. или Ч. – слишком часто сдвинуты по фазе. Вы понимаете о чем я? - Догадываюсь, - зевнул Колычев, которого после массажа и купания потянуло спать. – Синдром залива и все такое. - Ну вот - поморщился галстуколюбец - Опять американизм. Везде эти американизмы. Не люблю я их.
Но было - даже не в голосе - в выражении лица что-то фальшивое, по чему Колычев понял что любит, любит Пустоцветов американизмы. Но зачем-то это скрывает. - ...но в принципе вы правы. Нам не по пути с людьми с неустойчивой психикой.
| 
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
maz_d's Friends Page
![[Image]](http://www.requetes.com/campana/action2.gif)
